Что такое орнамент?

Шифровка из прошлого

Ремесленная традиция все еще хранит память о том, что составление узора есть создание связного рассказа. Ткать ковер, вышивать рушник, расписывать вазу, создавать архитектурный фриз - значит рассказывать историю, и этот рассказ может быть прочитан через много лет или столетий. И все символы, вплетенные в орнамент, о значении которых мы можем сегодня только догадываться или читать в словарях, имеют силу воздействия на мир, которая была хорошо известна нашим предкам. Поверьте, не стали бы древние дизайнеры и декораторы так старательно наносить на предметы обихода тысячелетиями одни и те же рисунки, следуя только лишь инстинкту самовыражения и украшательства. Конечно, в этом должна была быть практическая польза.

Представьте себе первый фонограф и эту маленькую звуковую дорожку на цилиндре или, скажем, надпись шрифтом Брайля, или шифровку Морзе. Очень напоминает орнамент, по сути, это он и есть: информация, записанная определенным, но не всем понятным, образом. Мы смотрим на узоры вышивок, резьбы и ковров как на нотную грамоту или сложные уравнения с вроде бы знакомыми "неизвестными". Значит, у нас есть шанс решить это уравнение и сыграть эту музыку, только мы не спешим, просто смотрим, ведь это, прежде всего, красиво. Вот так и выглядит сообщение о самом главном: возможно, там скрыты секреты бытия, но эти линии так привлекательны и мы просто любуемся, а вечность может и подождать.

От модерна к модернизму

Довольно долго в истории декоративных орнаментов все шло вполне гладко: каждый из больших стилей в искусстве Нового времени вписывал свою страницу в интерпретации древних символов. Аканты барокко сменились лентами рококо, картушами классицизма, трофеями ампира и, наконец, расцвели ботаническим садом ар-нуво и историзма. Стиль модерн впустил растительный орнамент во все сферы искусства и декора. Отчасти именно этим его стремлением мы обязаны возникновению развернутого производства предметов быта и эстетики, которое и породило собственно дизайн. В конце 19-го столетия художникам и ремесленникам надлежало украсить все, что составляло окружение культурного человека.

Уильям Моррис именно с этой целью создал Arts and Crafts - движение, подарившее нам интерьеры с невероятной концентрацией красоты и узорчатости. Цветы цвели на обоях, переплетаясь с лианами и стеблями водяных лилий, и все пространство выглядело так, как будто бы декораторы и художники открыли в нем тайный сад своей фантазии. Конечно, понравилось это далеко не всем.

Учитывая, что орнамент - это кодированная информация, не каждый выдержит такие информационные перегрузки. И тогда мир искусства склонился в другую крайность. Мнение прогрессивной архитектурной общественности выразил Адольф Лоос, написав эссе "Орнамент как преступление". Случилось это в 1908 году, когда теория психоанализа Фрейда наконец определила корень зла всего сущего, поместив его вместе с сексуальностью, сублимацией и Эдиповым комплексом в наше ни в чем не повинное подсознание. Сны и мечты стали болезненными отпечатками раннего развития, игривости и фантазии - патологией, детское приравнялось к дикому и первобытному, а человек, рисующий красивое там, где не надо, стал правонарушителем.

Вот что пишет в своем знаменитом эссе Лоос: "Современный человек, ощущающий потребность размалевывать стены, - или преступник, или дегенерат. (...) Люди с татуировкой, живущие на свободе, являются или потенциальными преступниками, или аристократами-дегенератами. Бывает, что до конца своих дней они ведут безупречную жизнь. Это значит, что смерть настала раньше, чем они совершили преступление". Что уж говорить обо всех орнаментальных излишествах ар-нуво! Лоос, а за ним и все архитекторы-модернисты их просто ненавидели.

Адольфа Лооса можно понять, он разозлился и даже испугался "тирании орнамента", который, по его мнению, потерял всякую органическую связь с современной ему культурой. Это все равно, что жить в окружении знаков мертвого языка, который ты совершенно не хочешь изучать. И при первой возможности модернисты избавятся от этой тирании, оставив предмету и пространству лишь форму и функцию, а также строго определенные цветовые сочетания.

Дизайнер и пустота

Что-то важное тогда произошло и в дизайне, и в искусстве - так начиналась эпоха формализма и абстракции. Сначала это выглядело как революция, открытие простых функциональных форм, создание системы нового видения, новой эстетики, новой жизни. Вступал в свои права 20-й век, великий и ужасный, на долгие десятилетия лишившийся не только своих орнаментов-оберегов, но и самой человечности. Поэзия и литература постепенно отдавались очарованию формализма, фигуративная живопись распадалась на части, экспериментируя с абстракцией, хаосом и пустотой. Так прошло полвека: архитекторы разрабатывали типовые застройки и "машины для жилья", дизайнеры устанавливали стандарты новой жизни, художники искали объекты вдохновения на свалке и в супермаркете, писатели маялись экзистенциализмом, а прогрессивные граждане просиживали кушетки психоаналитиков в поисках ключа к своему подсознательному.

К середине века орнамент и всякие изобразительные красивости были не то чтобы под запретом, но очень неактуальны, неприличны, "китч" и "немодно". Человечеству понадобилось совершить интеллектуальную, сексуальную и психоделическую революции для того, чтобы все эстетическое и символическое буйство неудержимо обрушилось на застывших на кушетках обывателей.

Свободу форме!

Идеологически орнамент вернулся только в 1970-е годы, когда в творческой среде стали прорастать эклектичные и эксцентричные ростки постмодернизма. В дизайнерском мейнстриме неожиданно родились интеллектуально-подрывные сообщества, такие как итальянские Memphis и Studio Alchimia. То, что они предлагали, было не шуткой, а новой философией дизайна, но тем не менее выглядело, как смелые гибриды детских игрушек и метафизических штудий. Если модернисты думали о форме, то постмодернисты были увлечены смыслом.

Именно вторые были готовы, пусть с 50-летним опозданием, представить миру новый орнамент 20-го века, и сплели они его из обломков былого величия. Когда-то, в бурном начале столетия, последним большим стилем стал ар-деко, и именно с него, как ни в чем ни бывало, начался постмодерн: те же асимметричные геометрические формы, экзотические материалы (правда, теперь с палисандром соседствовал пластик, а не слоновая кость).

Яркие цвета и сумасшедшая бесшабашность формы, больше не гоняются за функцией, потому что важным стал смысл, вернее, смыслы, их множественность, двойственность, неопределенность и иррациональность, которая из области подсознательных страхов вдруг переместилась в эстетический мейнстрим. Постмодерн не придумывал нового, он открывал и цитировал прошлое, смешивая его с футуристическим и болезненным образом будущего. Потом из этого сплава появились популярные субкультурные образы социального кризиса: стимпанк, киберпанк, пост-производственная утопия, "Безумный Макс" и "Ядерная Зима". С такими кошмарами обществу предстояло уживаться еще пару десятилетий в ожидании гуманитарного ренессанса, наступившего только на пороге нового века.

Глобальное потепление

В 21-е столетие человечество вступило хоть с легким опасением конца света, но и с расширенным глобализмом и антиглобализмом сознанием. Все эти политические "сужения" и объединения все-таки повысили эластичность наших представлений о человечности, и творческие силы вновь стали замечать великое в малом, обернувшись к локальным культурам, ремеслам, фольклорным техникам и впустив их, наконец, в мейнстрим моды и дизайна. И теперь это был уже не только богемный шик 70-х, а нечто более жизненное и для всех.

Локальность, рукотворность, близость и теплота вдруг стали актуальными понятиями не только в рамках малой ячейки социума. Что-то важное выплыло из общественного подсознания, отчего дизайн и мода сбросили клоунские наряды и строгие костюмы, почти приоткрыв скрытую под ними человеческую красоту. А орнамент, искупив в изгнании свои преступления, продолжил плести бесконечный узор истории.